Неточные совпадения
Но вот заливается по
Питерской дороге курьерский колокольчик — все приходит
в движение. Освобождают правую часть дороги, и бешено несется курьерская или фельдъегерская тройка. Инвалид не ждет команды «подвысь!», а, подняв бревно, вытягивается во фрунт. Он знает, что это или фельдъегерь, или курьер, или государственного преступника везут…
Первое время еще возили по
Питерскому тракту ссылаемых
в Сибирь, а потом все стали ездить по железной дороге, и товары пошли
в вагонах. Закрылось здание кордегардии. Не кричали больше «подвысь!».
— Пустое городишь, — прервал ее Чапурин. — Не исправник
в гости сбирается, не становой станет кельи твои осматривать. То вспомни: куда эти
питерские чиновники ни приезжали, везде после них часовни и скиты зорили… Иргиз возьми, Лаврентьев монастырь, Стародубские слободы… Тут как ни верти, а дошел, видно, черед и до здешних местов…Чтó же ты, как распорядилась на всякий случай?
Не понравилось это сильно всемогущему графу, прислал он ко мне
в губернию переодетых полицейских, начали они шмыгать
в народе, отыскивать недовольных мною, да нарвались на моего полицеймейстера — молодец был Петр Петрович — он их арестовал, да заковав
в кандалы, представил ко мне; тут-то все и объяснилось; оказалось, что они
питерские полицейские крючки…
Встрече с Степаном Сидоровичем она обрадовалась до нельзя и забросала его расспросами о
питерских общих знакомых, и тотчас начала жаловаться на свое печальное житье-бытье
в медвежьей берлоге.
Привыкшая к поклонению великосветских лакеев, она не обращала никакого внимания на глазеющих на нее парней, не только деревенских, но даже и дворовых, совершенно «неполированных», как определила их
в разговоре с княгиней «
питерская принцесса», — насмешливое прозвище, присвоенное Аннушке этими же «неполированными» парнями.
Степан Сидорович однако же скоро изгладил это неприятное впечатление, рассказав кучу
питерских новостей, а главное, выразив желание купить излишек хлеба, домашней живности, полотен и других сельских продуктов и выложив перед Дарьей Васильевной пачку ассигнаций
в форме крупного задатка.
— Вот те и ну… А вот того самого ума
в них нетути… Да и любовь-то тоже городская,
питерская.
—
Питерская, говорю, городская… Ишь Настасья-то норовит, коли любит, все барину-то
в карман, да
в карман, а те,
питерские, коли полюбят, так все из кармана и тащут.
— Надоел, Евлампий Григорьевич, надоел ты мне своим нытьем… Славянофил ты, что ли? Кто тебя этому надоумил? Книжки ты сочинял или стихи, как Алексей Степаныч покойник? Прения производил с
питерскими умниками аль опять с начетчиками
в Кремле? Ни пава ты ни ворона! И Лещов над тобой же издевался!.. Я тебе это говорю доподлинно!
Это самодовольство Ничипоренки, после стольких доказательств его неспособности и неумения ни за что взяться, приводило Бенни
в отчаяние. Отчаяние это еще более увеличивалось тем, что этот Ничипоренко, по
питерским рекомендациям, был звезда, жемчужина, Голиаф, которым
в Петербурге любовались, на которого надеялись и у которого заповедали Бенни учиться и брать с него пример, потому что он-де уже все знает и научит, как и где себя держать, сообразно всяким обстоятельствам.
В отрезвляющем, консервативном покое равнодушной к
питерским затеям Москвы Бенни теперь задавал себе вопрос: зачем он сюда приехал? что такое значит здесь он, фактически русский подданный и документально «натурализованный английский субъект», человек нерусский ни по крови, ни по привычкам и космополит по убеждениям?
А он это — не то как какой ветреник или повеса — известно, человек уж
в таком чине — любил, чтоб женщина была хоть и на краткое время, но не забымши свой стыд, и с правилами; ну, а наши
питерские, знаешь, чай, сам, сколько у них стыда-то, а правил и еще того больше: у стриженой девки на голове волос больше, чем у них правил.
— Ребятишки отцам рассказали: «Учитель, мол,
питерский, а не знает: почему сие важно в-пятых? Батюшка спросил, а он и ничего». А отцы и рады: «какой это, подхватили, учитель, это — дурак. Мы детей к нему не пустим, а к графинюшке пустим: если покосец даст покосить — пусть тогда ребятки к ней ходят, поют, ништо, худого нет». Я так и остался.
(Обращаясь к Дурнопечину.)Я вот вам, дяденька, хочу рассказать, что со мною, глупою старухой, ваши
питерские франты сделали: жила я
в Питере тогда месяца два; деньги мои и сначала маленькие были, а тут так подошли, что и на дорогу почесть ничего…
— Постой, Алеша, — говорит диакон. — Постой, дура, не сердись! Не ты один, и я, брат,
в накладе! Подходит сейчас после обедни к грахву отец Кузьма и спрашивает: «А какого вы понятия о голосе диакона, ваше сиятельство? Не правда ли, совершеннейшая октава?» А грахв-то, знаешь, что выразил? Конплимент! «Кричать, говорит, всякий может. Не так, говорит, важен
в человеке голос, как ум».
Питерский дока! Атеист и есть атеист! Пойдем, брат сирота, с обиды тарарахнем точию по единой!